Понедельник, 21.05.2018
Мой сайт
Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Заметки, весёлые и не очень (оглавление)

Студенческие глупости. Записки бывшего пьяницы и разгильдяя.

Праздник

В далёкие годы моего студенчества, в начале 80-х, вернулся с ещё тайной тогда афганской войны один парень. Спецназовец, участник множества боевых, он пришёл домой целым и невредимым. Конечно же, по этому поводу был устроен грандиозный многодневный праздник, в котором приняли участие все мы – его друзья, приятели, знакомые знакомых... Под конец в компанию влились даже те, кто толком и не знал о причине всеобщей великой пьянки. Выбывших по пути, упавших и тут же уснувших участников сменяли всё новые действующие лица, и наша пьянющая компания шлялась по городу, постоянно меняя на ходу свой состав и численность.

Как-то, уже на излёте этого буйного веселья, тащились мы, изрядно подуставшие, поредевшей и далеко растянувшейся группой по Кронверкскому проспекту. Мы с ещё одним приятелем плелись рядом с виновником торжества, беседуя с ним, остальные от нас поотстали. По свидетельству очевидца, я что-то на удивление связно и довольно увлечённо рассказывал.

Но тут моим силам вдруг разом пришёл конец, и я мгновенно отключился. Выглядело это так. Фраза моя оборвалась на полуслове, глаза закатились и остекленели, и я, завившись винтом вокруг своей оси, рухнул и распластался замертво.

Реакция афганского ветерана была мгновенной. Он грохнулся наземь, резво откатился на газон, замер и начал высматривать снайпера.

Говорят, прохожие наблюдали за нами с большим интересом.

Отличник, ...

Пока мне не стало интересно учиться (то есть курса этак до третьего), был я студентом так себе... прямо скажем – неважнецким. Можно даже сказать, плохим. Адекватнее выразиться не могу – ведь заметку эту могут и дамы прочитать.

Вот, например, выехали мы после второго курса на учебную практику в Белгородскую область – ну и начал я там сильно пьянствовать и безобразничать. Да ещё и окружающих в это дело активно вовлекал. В первые же часы так напился с комсоргом, что сорвал ответственное мероприятие – ему курсовое комсомольское собрание вести, а он спит. Наладил беспробудную пьянку-гулянку в нашей комнате. На линейку-планёрку выходил с коктейлем в руках, потягивал его через соломинку, здоровье с утра поправлял. В ответ на замечание – показал фигу начальнику практики, а затем и его заместителю. Да не просто показал – а совал в нос и долго вращал, давая им возможность обозреть её внимательно и с разных ракурсов. Самовольно объезжал местного жеребца. Ночью сорвал коллективное прослушивание соловья – с трудом подготовленную преподами акцию. Это ж его надо было выследить, не вспугнуть, потом вернуться, народ разбудить, поднять и привести туда затемно, и притом опять птичку не вспугнуть... – и вот, наконец-то, все расселись, замерли, дождались... И только он запел, как мне тут же некстати муторно стало. Моё-то соло вышло куда громче, и соловей навсегда удрал оттуда, ломая ветки. Ну, благодарный народ мои рулады послушал, за неимением соловья – да и обратно в лагерь пошёл по ночному лесу, досыпать.

Коллектив меня честно пытался перевоспитывать. Ну, не весь коллектив, а кроме собутыльников и собутыльниц, конечно. Изобретались тут всяческие воспитательные меры. Рисовали на меня в стенгазету обидные карикатуры, отчислением стращали, а при полевых работах старались подобрать мне в напарники мужиков серьёзных и положительных, способных показать хороший пример. Но я и на них влиял плохо. Помнится, назначили мне для сбора энтомологической коллекции в дальнем лесочке сотоварища – человека солидного, позитивного, уравновешенного. Был он намного взрослее нас, в армии отслужил, семья, дети, авторитет. Ну, поехали мы с утра на задание – да сначала решили зайти немного пивка попить, а то жарко. И тут вдруг оказалось, что напарник, зная уже, что я за человек-то, для налаживания рабочего контакта портвейном обстоятельно запасся. А я – водкой... Вернулись мы в лагерь поздней ночью, в страшном состоянии, спотыкаясь и падая, песни горланя, коллекции не собрали, оборудование всё потеряли. Ну, тут уж нас даже не ругали, только диву давались.

В общем, как только практика закончилась, начальник её лично отвёз меня на своей машине к вокзалу, засунул в вагон и, когда поезд тронулся – несмотря на безбожные времена, размашисто и широко перекрестился.

Но ведь что притом удивительно – учился я самым возмутительным образом хорошо. И это доставало товарищей моих куда больше, чем разные мои шумные и буйные гусарства. Вот, например, собралась как-то бригада наша сдавать самый злостный, самый ужасный зачёт по почвоведению. Больно уж преподша там суровая была, тройку получить у неё – за удачу считалось. Народ наш готовился всю неделю. Наконец, настал страшный час, все, значит, идут толпой на полусогнутых ногах на этот зачёт – а меня нет. Что такое? Зашли они по дороге за мной – а я о зачёте и не думаю вовсе. Да и вообще ни о чём думать не способен – на столе панимаш пятилитровая банка с пивом полупустая, одна бутылка водочная стоит, едва початая, две – уже пустые валяются, сижу за столом с двумя девчонками, песню похабную горланим.

Шибко осерчали тут мои одногруппники, схватили меня под руки, из-за стола выдернули и поволокли с собой. Идём-ка, говорят, такой-сякой, зачёт с нами сдавать, пусть на тебя во всей твоей красе посмотрят. А я уж совсем осоловел, даже куда тащат - не понимал, знай себе висел между ними, как куль с... мукой – ноги за дорогу цепляются, пузо голое, рубаха до подмышек закаталась, башка висит-болтается.

Однако же, по мере приближения к домику, где зачёт этот шёл, стало со мною что-то непонятное твориться. Ноги как-то подобрались, а потом и сами стали переступать. Глаза помаленьку прояснились, вот и проблеск сознания в них появился. Около крыльца распрямился, встал твёрдо, раздвинул несущих – что за зачёт? – спрашиваю. Ну тут народ даже поперхнулся. А я уже и конспект прошу. Ну, наши смеются – давай, давай, мол, вовремя спохватился, самое время поучить немного, уж заходить пора. Да там и списать-то невозможно, брат, всё на виду. Но взял я конспект, напрягся, побледнел, говорят, подобрался весь, аж осунулся – и первым пошёл. Умудрился выдрать из конспекта нужный лист. Написать сам бы ничего не смог – выдал этот листик за только что подготовленный ответ. Дыша в сторону, что-то пробубнил – и получил пятёрку.

Первую и единственную пятёрку по этому самому почвоведению на нашем курсе!

Вышел вон на крыльцо – и последние силы меня оставили. Так и рухнул малиновой рожей в соседний куст сирени, а ноги – на крыльце остались, на ступеньки задранными. И сию же секунду мёртвым сном заснул. Долго ли, коротко ли, народ с тройками выходит, переступает через эти ноги, спотыкается, слышит храп мой – и доброжелаааательно шипит себе под нос:

– Аааатлиииичнииик.... Ссссука!!!

Йэххх, были времена.

Светлое воспоминание

Встретились не так давно двое бывших моих однокурсников. Ну, то есть по всему получается, что учились они вместе, а вот друг друга напрочь не помнят. Шутка ли, тридцать лет прошло, да и поток-то был большой, а специализации у них – ну совсем разные. В общем, ни одних и тех же преподов мужики не могут вспомнить, ни общих товарищей – обидно им даже стало, как же так. Уж вроде бы всё перебрали – нет, каждый своё только и помнит. Пригорюнились. И тут вдруг одного осенило:

– Слууушай, а помнишь, как на втором курсе Шуйский-то нажрался?

– Нуууу! Кааак же! Да это ж целый цирк был!

– Ну! Его ж тогда дружки зачем-то на лекцию пьяного принесли!

– Препод стал докапываться, а тот в него мусорным ведром запустил!

– Лекция была сорвана!

– И по двору университетскому его потом всем курсом несли вперёд ногами, вот было шествие!

– Ага! Я за левую ногу нёс!

– А я – за правую руку... Погоди-ка...

– Погоди-ка... Серёга... Серёга?! Серёёёга!!!

– Колька!!! Ну, здорово! Ну как ты и т.д.

Гармония

Про меня такую стародавнюю историю однокурсники рассказывали. Шли мы как-то пьяненькие по Невскому, и внимание мое привлекло объявление "ремонт гармоний". Тут я вдруг обрадовался и говорю: пойду, мол, пусть гармонию наладят, а то что-то маловато её в моей жизни. Ребята отговаривают, объясняют, что гармония – это инструмент такой музыкальный, в общем, гармошка обычная, так что успокойся, и пойдем дальше пить.

Ух, я и огорчился. Сказал мрачно: это что же получается? Поэты, учёные её веками ищут, а она на самом деле – какая-то гармошка! Тьфу! Опять обман!

Девятая, не выдавай!

На исходе 1975 года в Лаосе произошёл военный переворот. В результате королю Савангу Ватхана пришлось отречься от престола, а Лаос под чутким руководством Большого Брата бодро отправился путём социализма. Лично для меня это дело обернулось благом. Поскольку, ежели бы социалистически настроенные военно-политические силы в Лаосе ("Патет Лао") не наплевали на Вьентьянское соглашение и не захватили власть, у меня в 1980 году могли бы, пожалуй, случиться некоторые проблемы.

Дело было так. После переворота в университет на наш курс попали двое молодых лаосцев. У одного из них папа ещё недавно был крупным слоновладельцем, у второго – военным, капитаном какой-то неясной, чуть ли не карательной службы. Парни, особо не напрягаясь, учились себе в Сорбонне, бурно предавались соблазнам парижской жизни, а в перерывах постигали физику. После известных событий жизнь их изменилась – обоих выдернули из милой их сердцу среды и засунули к нам на... биофак, на кафедру БИОФИЗИКИ (!). Судьбами их распорядился какой-то величайшего ума человек. Разница между физикой и биофизикой – не меньше, чем между Ленинградом и Парижем, и метаморфозы эти напрочь отбили у ребят последние остатки мотивации. Проще говоря, на учёбу они забили сразу и окончательно. Да и то сказать, что они понимали-то на лекциях, если с русским языком им пришлось знакомиться прямо здесь, во время учёбы.

На летней учебно-полевой практике мы с приятелем и оба лаосца оказались в одной комнате общаги. Как сейчас помню, номер у этой комнаты был девятый. Ребята оказались весёлые и компанейские, не дураки и выпить, и погулять, и поискать приключений. Занятные они были парни. Как-то раз один из них, помню, вдруг расплылся в улыбке, увидев в журнале "Огонёк" фотографию нехорошего империалиста с винтовкой М-16. Оказалось, что узнал он любимое оружие – сам с такой же в 1975 году защищал Вьентьян от коммунистов из Патет Лао... Надо сказать, что мы с ними как-то быстро сдружились, обычно держались вместе, и в сложных жизненных ситуациях не раз гремел наш пьяный, яростный боевой клич "А ну, девятая, не выдавай!"

И вот как-то раз, во время очередной пьянки, вздумалось мне вдруг нарисовать карикатуру на незабвенного Леонида Ильича. Вышел он у меня красавцем – тут тебе и брови кустами, и ордена изо всех мест, и глупое лицо, и циничные комменты. Все мы от души поржали, а потом я спьяну прикрепил это произведение к двери в нашу "девятку". Причём прикрепил с наружной стороны двери, чтобы и все остальные могли всласть постебаться.

А через некоторое время кто-то из нас, малость протрезвев, вдруг замечает, что карикатура-то – исчезла. И по мере осознания этого факта он нас начинает как-то всё больше напрягать. Потому что год на дворе стоит, напомню, 1980-й, и за анекдоты про Леонида Ильича вполне себе можно и сесть – не говоря уже о смачных карикатурах в публичном месте.

И верно. Через некоторое время заходит к нам в комнату парторг курса, надутый, тупой и сволочной мужик, намного старше нас, с говорящей фамилией Чуркин. И важно вещает нам с приятелем, что карикатуру нашу безобразную он конфисковал, вражескую вылазку пресёк, а по возвращении с практики будут у нас большие неприятности, вследствие которых прекратим мы осквернять собою университет, а вместо этого подключимся к сугубо практической деятельности по строительству коммунизма где-нибудь в Заполярье или, скажем, на Дальнем Востоке. С чем и убирается восвояси.

Ну, мы его тут, конечно, поматерили - заочно, друг перед другом хорохорясь, но на самом-то деле, зная этого говнюка, понимали, что ситуация для нас складывается не шибко весёлая. И перспективы обрисовываются так себе, довольно-таки неважные. В общем, было о чём призадуматься.

Вскоре вернулись откуда-то наши лаосские кореша. Выслушали нас внимательно. Будучи далеки от советских реалий и поневоле ставшие от таких поворотов в своей судьбе полными пофигистами – нисколечко, в отличие от нас, не растерялись. Сын капитана нехорошо, зловеще ухмыльнулся. А маленький тощий Санга Пхуон, сын слоновладельца, большой знаток и любитель тайского бокса, хмуро бросил нам "go" и первым деловито направился в коридор.

Описание дальнейших событий займёт гораздо больше времени, чем заняли они сами. Всё происходило просто стремительно. Как-то ловко крутанувшись вокруг своей оси, маленький Санга стремительным ударом ноги сходу вышиб Чуркинскую дверь. Войдя, мы обнаружили в комнате Чуркина. Он восседал на койке и с обычным для него важным видом читал газету "Правда". Не успел он поднять на нас изумлённый взор, как Санга снова закрутился волчком и со свистом заехал хозяину ногой в репу. Коммунист Чуркин молча упал с койки, растянулся на полу и замер прежде, чем на него спланировала и накрыла его выроненная газета "Правда". Санга тем временем деловито вытряхнул содержимое его тумбочки на пол, поднял карикатуру на товарища Брежнева, молча сунул её мне и спокойно вышел вон. Мы последовали за ним. Расселись в нашей комнате за столом. Развели белую по стаканам, дружно подняли их, сдвинули со звоном. И тут Санга впервые улыбнулся и с чудовищным акцентом произнёс:

"Ну... Девятая, не выдавай!"

Джекил и Хайд

В студенческие годы до середины третьего курса вёл я довольно странную жизнь, в некотором роде - даже двойную. Учился в Университете, и учился вроде бы неплохо. Но притом подолгу, в ущерб учёбе проводил время за городом, в дальней конно-спортивной школе. Обе мои ипостаси до поры, до времени никак не пересекались. Но как-то раз параллельные миры всё-таки столкнулись.

Отмечали мы однажды осенью в конюшне с приятелями-конниками чей-то день рождения. К вечеру спиртного, как всегда, не хватило. Отрядили, значит, двух самых трезвых ехать на мотоцикле за очередной добавкой в сельский магазин. На сей раз одним из наитрезвейших почему-то сочли меня. Ладно, сели, поехали. Темно, слякотно, скользко. Который уж день то хлещет, то моросит холодный дождь, кругом жидкая грязь, раскисшее месиво и лужи. А надобно спешить, время позднее, магазин уж вот-вот закроется. Пока доехали – не один раз упали, побились и перемазались глиной. Телогрейки – драные, мокрые, все в налипшей земле.

Наконец, добрались. Закупили и рассовали по всем карманам водку и портвейн, буквально ощетинившись бутылками, как ежи иглами. Порадовались – что успели до закрытия, что падали до, а не после покупки, что вернёмся не с пустыми руками и, значит, не получим по шее от ожидающих товарищей с пересохшими глотками. И двинулись помаленьку в обратный путь. Проезжая в таком непотребном виде по размякшему просёлку, мельком заметил, что обрызганная нами встречная на обочине резко обернулась и уставилась вслед, пытаясь что-то разглядеть в полутьме...

Наутро в Университете, в перерыве между лекциями, подошла ко мне однокурсница. Видно было, что она хочет о чём-то спросить, но не решается. Наконец, собирается она с духом и обращается с такими словами:

– Володя, я понимаю, что этого быть не может, но я хочу всё-таки разобраться. Понимаешь, так вышло, что оказалась я вчера случайно за городом, в деревне такой-то. И вечером на дороге встретила какое-то странное, невероятное видение. На мотоцикле мимо меня проехали два каких-то жутко грязных алкаша в ватниках, с кучей бутылок. Они ещё грязью меня обрызгали, ну, там дороги вообще в ужасном состоянии. Так вот, один из них был просто вылитый ты! Конечно, темно уже было, но сходство – поразительное, это уж я разглядела. Вот теперь не могу успокоиться, – что это было? Может быть, всё это мне просто привиделось? Но грязь-то на пальто была настоящей...

В общем, Володя, скажи ты мне честно, нет ли у тебя, часом, брата-близнеца – деревенского алкаша?

Зеркало треснуло

Дело было в далёкие годы моего студенчества. После второго курса вывезли нас на летнюю практику. Жили мы в общаге. В коридоре около входа висело довольно большое зеркало. Рядом с ним вывешивались разные полезные объявления, а также, по традициям того времени, шаржи и карикатуры на провинившихся накануне (в стиле "позор пьянице и дебоширу Горбункову").

Но однажды вечером наш студент это зеркало вдруг разбил. Очевидцы утверждали, что отнюдь не случайно уронил, а наоборот – совершенно злонамеренно сорвал со стены и с силой грохнул оземь. Дело было так. Студент этот, вырвавшись на свободу из-под родительской опеки, немедленно сорвался в сильнейший загул. К вечеру он частенько напивался до полного умопомрачения, всячески буянил и чудил. Соответственно, не раз становился героем обидных околозеркальных карикатур.

Той злополучной ночью он, по обыкновению раскачиваясь и горланя песни, возвращался домой в прескверном настроении. Спотыкаясь о ступени крыльца, заплетаясь ногами и кренясь, как подбитый самолёт, с грохотом ввалился в коридор. С трудом выровнялся, опершись о стену. И тут прямо перед своим носом увидел карикатуры. В том числе, разумеется, и в очередной раз уже посвящённые его персоне. Это зрелище его окончательно взбесило, и он стал перемещаться вдоль стены, опираясь на неё руками, поочередно срывая карикатуры и в ярости швыряя их на пол. Дойдя до зеркала и уставившись на него, взревел: "ну, это уж слишком, до чего гнусную рожу мне нарисовали!". Сорвал и этот нехороший шарж и бросил себе под ноги. Брызнули осколки…

Простим друг другу, благородный Гамлет

Говорят, Ней командовал своим расстрелом. Я же однажды пытался координировать свою доставку в вытрезвитель. В студенческой юности был со мною такой случай. Мы с однокурсниками что-то отмечали - и переусердствовали. Я особенно увлёкся - и в результате отключился. Скорбная группа товарищей над моим поверженным телом привлекала внимание. И таки привлекла. Вскоре возле нас затормозил уазик, и к нам приблизились милиционеры, явно намереваясь доставить меня в вытрезвитель. Но в этот момент я неожиданно поднял веки, с трудом приподнялся, опираясь на локоть, простёр к ментам длань и вдруг громко, скорбно и торжественно продекламировал:

- Пускай меня к машине отнесут

Четыре милицейских капитана!

После чего отключился уже окончательно.

Это было настолько неожиданно, что вызвало немую сцену с участием всех присутствовавших. А затем сработала волшебная сила искусства. Некоторые менты тогда ещё были изредка похожи на людей. Они дружно заржали, махнули на нас рукой и уехали прочь.

Ещё один пошловатый мемуар

Ещё один пошловатый мемуар. Но что поделать, братцы – из песни, какгрицца, не выкинешь.

Были мы в студенчестве моём на Белом море, на летней практике. Жили на острове, в бараке. Преподы на втором этаже, мы – на первом. И каждый вечер шла у нас пьянка. А потом припасы наши кончились. Ближайший магазин – на Большой земле, туда судёнышко изредка ходит. Вот и отправили мы на нём делегата с деньгами и авоськами – закупить чегонить пожевать, а главное – чтобы горючего, горючего-то взял побольше. И преподы тоже за харчами собрались. Но им наши буйные пьянки-гулянки к тому времени уже здорово надоели. Оно и понятно – им же хотелось не за нами следить, а самим спокойно бухнуть. Поэтому они в магазине глаз с нашего засланца не спускали, так и ходили за ним следом, караулили, чтобы он чего спиртного не купил. Так и не удалось ему отовариться. Хорошо, улучил он момент и мужику знакомому с нашего острова деньги сунул – тот нам водки потихоньку и взял. И тоже на остров обратным рейсом вернулся, вместе с нашим фуражиром и преподами. А эмиссар наш гордо продемонстрировал преподам купленные пряники да конфеты.

Теперь, значит, задача – как горючку у мужика из деревни забрать и незаметно в барак доставить. Преподы-то нас ой как хорошо знали, чуяли подвох, на стрёме были. Всех, кто с сумками в барак заходил, останавливали и шмонали. А дело уж к вечеру идёт... Пригорюнились мы. Как же так, и водочка есть, и близко, и наша – а никак её не взять. Опять же, надолго ли у мужика того терпения хватит, на такое наше богатство-то любоваться? Ведь позарится он, рано или поздно...

И тут меня осенило. Взял я здоровенный бидон сорокалитровый, с которым мы за водой ходили, да и пошёл, будто к роднику. А сам – боком, боком – и в деревню. Забрал у мужика бутылки, каждую обмотал полиэтиленом, в бидон их засунул. Дошёл до родника. Бидон водой залил, на горб взвалил и, пошатываясь от такой тяжести, в барак поплёлся. А в окне второго этажа, уж вижу, начальник практики торчит, как кукушка из часов – окрестности озирает, меня поджидает. Увидел – и бегом вниз. Встречает в дверях, ехидно улыбается. Ну – говорит – колись, куда ходил? Я – дык вот, вот она, водичка-то родниковая, полный бидон. Хмыкнул он недоверчиво, приподнял бидон, покачал – да, тяжёлый, и стекло не звякает, бутылки друг о друга не стучат. Застёжки с крышки снимать не стал, так пропустил.

Через час спустился он к нам на этаж, хотел что-то про планы на завтра сообщить – и глазам не верит: все уже в зюзю бухие, за столом сидят с красными рожами, весёлые, матерную песню горланят. Он прямо опешил, только и спросил: - КАК...? И обратно ушёл.

А у нас уж дым коромыслом, и всё нам пофиг. Долго ли, коротко, но коснулся разговор одной студентки нашей – девчонки вроде бы и неплохой, но уж оооучень страхолюдной. (Забегу вперёд: она потом специально на дальнюю северную метеостанцию распределилась, где уж наверняка одни мужики - и попала, бедняга, в маленький, сугубо женский коллектив, сформировавшийся по этому же самому принципу сплошь из её таких же товарок по несчастью). И вдруг говорит один из наших, размякший и подобревший: а вот жалко мне её, мужики, ей-ей, жалко. Она ведь никогда не то что... это самое... она ведь даже "его" живьём не увидит. Это ж разве жизнь? Так давайте мы её пожалеем, штоле?

Тут и самые пьяные встрепенулись, согдрогнулись – ибо уж очень страшна была эта особа, и нет в природе такой дозы, после которой на этакий подвиг сподобишься. Ты чего же это – говорим – совсем уж допился, брат? Офигел? Что предлагаешь-то, сам подумай! Вот сам и "жалей"! А парень этот только усмехается – да нет, нет, мол, мужики... не так вы меня поняли, на такое-то и впрямь никто не решится, сколько водки ни стрескай. А давайте мы того... ну, пока в кураже... просто покажем ей! Все вместе, во! Это ж будет ей на всю жизнь воспоминание. Да вон она, гляньте в окно – как раз в туалет пошла.

И до того был народ наш уже хорош, что предложение это показалось нам очень даже дельным, вполне себе гуманным и альтруистичным, и в чём-то даже жертвенным и благородным. Сказано – сделано. Накатили мы ещё, высыпали наружу гурьбой, подошли к покосившемуся туалету "типа сортир", встали в шеренгу – и все пятеро разом вытащили. Стоим, значит, как перед психической штыковой атакой, строем, с оружием наперевес. Ждём.

И вот медленно открывается дверь туалета – и выходит оттуда... начальник практики.

Стал он как вкопанный. Медленно нас оглядел. Выматерился.

Головой покачал. Рукой махнул. И пошёл восвояси.

Наука, здравоохранение и просвещение

В своё время было у меня двое товарищей. Вместе занимались мы в кружке биологов, ездили в экспедиции, чудили и веселились. Потом мы с одним из приятелей поступили в университет, а второй наш кореш попал в медицинский институт. Ну, прошло, значит, время, окончили мы вузы, получили свои дипломы. Последним обрёл его будущий врач - там ведь учиться на год дольше. Я к тому времени уже работал в НИИ. А подельник мой по разгильдяйству своему никакой работы не нашёл - и, по тогдашнему укладу, автоматически угодил в школьные учителя биологии.

И вот по поводу всеобщего нашего одипломливания была устроена грандиозная многодневная пьянка. На определённом её этапе оказались мы все трое почему-то на Невском. Мы с учителем кренились, качались и спотыкались, но ещё кое-как передвигались самостоятельно. А новоиспечённый эскулап уже и вовсе перемещаться не мог. Висел между нами бесчувственной сосиской, волоча ноги и повесив чубатую голову. Выглядели мы дико. Прохожие от нас, в основном, шарахались. Но вот кто-то замешкался, не отскочил, мы в него врезались - и остановились. Это пробудило юного врача. Он с трудом поднял хмельную голову, хмуро оглядел встречных мутным взором - и вдруг визгливо заорал:

- С дороги, сволочь! Что, не видите? Наука, здравоохранение и народное просвещение идут!

Парад уродов

Как уже было замечено, "Ленинград – город маленький". (Вот Петербург-то – он побольше Ленинграда, конечно, будет, в нём дорогих гостей теперь сильно много. Ну да ладно, не об этом сейчас речь). Поэтому неудивительно, что разные знакомые наши то и дело каким-то неожиданным образом сочетаются. Вот и приятель мой познакомился с женщиной, которая, как выяснилось, со мною на одном факультете училась. Больше того, как оказалось, даже на одном курсе. Правда, очень недолго. Она уже курсе на втором куда-то в другой институт перевелась. Но меня, однако, всё-таки запомнила...

Тут надо добавить, что студентом я был на младших курсах так себе, не очень, чтобы шибко прилежным. Даже совсем не очень. Больше всячески веселиться любил. Зато, помнится, девочка эта была, наоборот, очень даже серьёзная, старательная и правильная.

И вот говорит приятель мой этой даме, что и до сих пор он со мною частенько общается. Чем неожиданно повергает её в шок. Очень она этому удивляется и спрашивает, как же такое может быть, если общаться со мною невозможно в принципе, поскольку я даже разговаривать-то не умею.

Ну, тут уже приходит пора удивиться моему другану, и он живо интересуется подробностями. И новая знакомая охотно поясняет ему, что до сих пор удивлена, как это так я вообще смог в Университет поступить, да и школу обычную окончить, а не для ущербных детишек. Это же, говорит, совершеннейший дегенерат, даун какой-то. Он действительно говорить не мог! Помнится, встретила я его как-то возле Университета и спросила о чём-то. А он в ответ глупо ухмыльнулся, что-то запел невразумительно и тут же упал. Да он же вообще всё время падал. Он же ходить толком не умел. И приятель у него был такой же, небось из одного специнтерната оба. Видела я как-то раз, как они перемещаются. Иду я, гляжу – они: один шаг ступит – и в снег падает. Ну, второй его маленько волоком протащит – и сам валится. Потом, глядишь – первый поднимется, на карачки встаёт. Второго волочит, снова сам падает, – так вот они и передвигались, пока я мимо шла. Нет, ты скажи, как они вступительные экзамены-то сдали?

Университетские петроглифы

Несколько лет тому назад преподавал я в вузах. Поневоле сравнивал нынешнее и минувшее. И многое неприятно удивляло. Ну, конечно, тут возраст - раньше, какгрицца, и трава была зеленее. Но не только он, неет. Дивные метаморфозы нашего общества сказались буквально на всём. Даже, к примеру, на настольных рисунках в аудиториях. Картина удручающая. Преобладают, к сожалению, примитивные матюги и бесталанные схематические изображения первичных половых признаков. Грустно.

Во времена моего студенчества столы были испещрены куда как более тонкими и сложными произведениями. Порой непростыми, многоплановыми. Исполненными смешных аллюзий и неожиданных цитат. Попадались забавные пародии, удивительно талантливые стилизации под школы самых разных стран и эпох. С изящной графикой, забавными, замысловатыми сюжетами. Процветал чёрный, но смачный юмор. Мат, конечно, встречался, но применялся к месту, а не как самоцель. Иногда на парте можно было увидеть настоящие комиксы, остроумные и художественные. Прямо скажу, порой встречались подлинные шедевры. И даже явные глупости часто оказывались смешными, неожиданными и оригинальными.

Почему-то особенно запомнился нелепый рисунок на том столе, за которым я постоянно сидел на практике по зоологии беспозвоночных. Там синей шариковой ручкой был изображён маленький, согбенный, какой-то замшелый узбек или таджик в рваном халате и дырявой чалме, верхом на столь же потрёпанном. хилом и неказистом коньке. В руках у восточного человека – пулемёт Льюиса. На заднем плане – покосившаяся юрта. Над всадником – облачко с текстом, который запомнился мне с ненужной точностью: "Мая атэц била басимач. Салават Юлаев юзбаши. Лична Фирунзэ встречалась, пулемёт ситриляла!". Всё. Собственно, и задумка-то убогая, и картинка дурацкая, и текст – идиотский. Но до чего же талантливо это было нарисовано... И было почему-то очень смешно.

Да и сейчас, если вспомнить в деталях, смешно. Особенно если сравнить это с нынешними примитивными матюгами и бесталанными схематическими изображениями первичных половых признаков.

Доверчивый человек

Доверчивый человек в компании – это большой для неё соблазн. А для молодёжной компании – и вовсе непреодолимый. В детстве и юности моей был у нас в компании такой парень, Андрюхой звали. Верил он абсолютно всему, если говорилось это с серьёзными рожами. И никакой предыдущий опыт его от этого отвратить не мог. Соответственно, изощрялись мы, как могли.

_____

Будучи школьниками, занимались мы во Дворце пионеров в клубе биологов. Хорошо там было дело поставлено. Например, летом ездили мы в экспедиции в разные заповедники. Однажды оказались в Черноморском, в степях Херсонской губернии. И вот идём как -то по степи, растянулись колонной. Жарко, устали все, плетёмся медленно, вяло беседуем. Андрюха, как самый хилый, последним плетётся. А мы треплемся с начальником партии (я у него заместителем по научной работе числился – всё было по-взрослому). Командир, косясь на Андрюху, затевает стёб, обращается ко мне:

– Слышь, а тут Степные Медведи есть?

Отвечаю: конечно, мол, тут они и должны как раз быть, заповедник же.

Андрюха вяло сопротивляется троллингу:

– Да ладно вам гнать-то... Нет таких медведей вовсе.

Вся группа довольно правдоподобно удивляется наперебой.

– Да ты что, совсем за литературой не следишь?

– Эх, ты... а ещё на биофак собираешься.

– Не так давно это вид описан, эндемики этого заповедника.

– Встречаются редко.

– Прячутcя ловко.

– А кровожаааадныыыееее... А свиреееепыеееее... Это что-то.

Под таким напором Андрюха постепенно ведётся. Пугается. Но вида старается не показать. А мы продолжаем своё:

– На людей нападает, гад. Человечинку сильно любит.

– Ага! Вот если, к примеру, колонна какая идёт, так он непременно – следом, а потом подкрадывается сзади, бац! - глушит последнего лапой и утаскивает.

Несмотря на жару и усталость, Андрюха вдруг активизируется. Обливаясь потом, перебегает в начало колонны, обгоняет начальника, угрюмо становится первым. А мы продолжаем травить.

– Ну да. Или же на первого в колонне. Ему ж пофиг, с какой стороны, лишь бы крайнего ухватить.

Андрюха кидается назад, распихивает всех плечами, забивается в середину, затравленно озирается. Кто-то не выдерживает, давится и хрюкает первым. Всеобщее веселье...

______

Собрались как-то поехать компанией в Сосново. Встреча назначена на Финляндском вокзале, в здании. Мы с двумя корешами появляемся первыми, коротаем время, проходим к перронам. Смотрим – на Сосновское направление ждёт посадки на электричку морская пехота. Много, около роты. С оружием, с выкладкой. Покрутились мы, поглазели, пошли обратно. Очередная гнусная идея созрела мгновенно, деталями обросла минуты за две. Ждём. Подтягиваются остальные. А вот и Андрюха. Все в сборе. Начинаем травить.

– Даже не знаем, ехать ли туда. Дед Игнат-то ещё бушует. Не замочил бы нас.

Народу такое не впервой. Кто позже подошёл и не в теме, те сперва удивлённо смотрят, но затем живо соображают, что к чему, на ходу cхватывают. Сперва молчат и слушают, а потом и подыгрывают. А пока тему развиваем мы, зачинщики.

– Да, кучу народа уже завалил, передавали сегодня, так и нет на него управы никакой.

Андрюха настороженно интересуется – что за дед-Игнат-то такой?

Возмущению нашему нет предела. Кто не в теме, помогают эмоционально – матерятся, издают изумлённые возгласы, переглядываются – как же так, мол, можно, про деда Игната – и не знать?

Объясняем, что дед Игнат, живущий в Сосново – феномен, невероятный долгожитель, последний живой участник Куликовской битвы и всех последующих знаменательных событий отечественной истории. Отличается редкостной физической силой, исключительным здоровьем и, вероятно, вообще бессмертен. Но о нём только в специальной литературе пишут, стараются зря не афишировать, чтобы зазря общественность не будоражить. Так-то он ничего, миролюбивый. Считался безопасным.

Но вот, говорят, на днях вдруг взбесился – осерчал, завёлся с чего-то. Да так, что всем соседям навалял. Но не угомонился на этом, а только распалился ещё пуще, частично перебил, а частично просто сильно отметелил почти всех жителей не только Сосново, но и окрестных посёлков. И никакого сладу с ним нет – ментов всех разметал, воинские части окрестные на него бросили – так они их все одной левой уконтрапупил. В Сосново – чрезвычайное положение, туда со всего гарнизона войска перебрасывают, десант – с воздуха, а морпехов пока электричками возят. Вот-вот всеобщую мобилизацию объявят.

Андрюха отсмеялся, говорит – дааа, ну и мастера вы баланду травить, опять же всё вы мне врёте, гады.

А мы и не возражаем – брехня, конечно, быть такого не может! Да только мы-то что, мы ж только слухи повторяем – кто-то их понапрасну распускает, зря только весь Ленинград взбудоражил.

С этим словами мы, значится, выходим из вокзала. И видим на перроне с табличкой "Сосново" всю эту морпеховскую роту. Немая сцена. Наши, до кого дошло наконец, в чём прикол, стоят, губы кусают, чтобы не заржать. А Андрюха серьёзно так осмотрел всё это, нахмурился и говорит:

– О, мужики, я же и забыл совсем. Я с вами поехать не могу. У меня ж дело срочное!

Продолжение

Поиск
Календарь
«  Май 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031
Друзья сайта
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Все проекты компании
  • Copyright MyCorp © 2018
    Конструктор сайтов - uCoz